1941 1944 1945 1942 1943

Синдаловский Александр Львович

Живой Архив Дневники и воспоминания Синдаловский Александр Львович

Род наш не пресекся

А.Л.Синдаловский

А.Л.Синдаловский – до начала Великой Отечественной войны
Письмо из госпиталя

Письмо из госпиталя

Кроме наших с братом отчества и фамилии, а так же имени моего старшего сына, от отца осталось немного. Несколько фотографий, да пара написанных химическим карандашом и выцветших от времени писем с бледными штампами «просмотрено военной цензурой». Письма написаны на стандартных грубых листах серой шершавой бумаги с одинаковой картинкой в левом верхнем углу: кавалерист на коне, размахивая шашкой, скачет навстречу врагу. Под картинкой ленточка с надписью: «Казак на запад держит путь, казак не хочет отдохнуть».

Одно из писем пришло в феврале 1944 года из госпиталя в Ленинграде. В нем отец по-деловому сообщает, что получил незначительное легкое ранение в щеку и шею, находится на излечении и скоро отправится на фронт для «сражения с проклятым врагом».

Другое письмо мама получила через месяц, уже с дороги на фронт. Оно еще более короткое, всего на полстраницы: «Пишу с дороги по направлении к фронту … жив, здоров … не беспокойтесь, все будет хорошо». Больше писем не было. То ли успел добраться до фронта и погиб в бою, то ли состав был разгромлен – узнать так и не удалось. Вот и вся, известная мне, военная биография отца с 1941 по 1944 год.

Мой отец, Синдаловский Александр Львович родился в 1908 году. Это была его вторая война. С финской он вернулся целым и невредимым. Работал в железнодорожном депо. В 1941 году, в первые дни войны снова был мобилизован в армию. Назначили в морскую пехоту. Мы тогда жили в Павловске, мне было около шести лет, а брату и того меньше. Он на год и три месяца младше меня. В моей памяти сохранились проводы отца. Отряды новобранцев уходили со школьного двора на улице Красных Зорь. Теперь этой улице возвращено историческое название – Конюшенная. Да и Павловск в то время назывался Слуцком. Но здание школы сохранилось. Потом мы в ней учились.

Почти сразу после проводов отца мы уехали в Ленинград, к тетке, прожили там несколько недель, а в августе нас эвакуировали. Помню, как перед отъездом нас, детей, водили в кино. Кажется, это был кинотеатр «Родина». Что мы смотрели, не помню. Зато хорошо запомнился киножурнал и зверские, на весь экран, не то ефимовские, не то кукрыниксовские рожи фашистов.

Еще я хорошо запомнил мой первый в жизни «взрослый» костюм. Мне он достался от отца. Как маме удалось его сохранить, я не знаю, но после окончания школы и вплоть до своей свадьбы я его носил. Не буду лукавить, какие чувства при этом испытывал, не знаю. Просто другого ничего не было. Помню, как впервые его надев, я с ужасом обнаружил во внутреннем кармане круглый эмалевый значок с фашистской свастикой. Сейчас мало кто знает, что в 1939 – 1941 годах такие значки были очень популярны. Они символизировали нерушимую дружбу советского и немецкого народов, установившуюся после подписания небезызвестного пресловутого «пакта Риббентроп-Молотов». Так же как и совместные парады войск Германии и Советского Союза, посвященные одновременной и успешной оккупации территорий восточных и прибалтийских суверенных государств. Все в мире смешалось, и мой отец, как и все остальные, дважды стал невольной жертвой чудовищного самообмана. Один раз метафорически, когда прославлял дружбу двух великих государств, другой раз реально, погибнув от рук «лучшего друга Советского Союза».

Во время войны мы жили на Урале, в селе Осинцево Молотовской области. Мама работала почтальоном. Жили трудно. До сих пор у меня сохранился вкус обязательных летних щей из свежей крапивы и неизменной жареной запеканки из промытой картофельной шелухи. Сейчас, иногда вспоминая о том времени, нам с братом она кажется необыкновенно вкусной.

Едва ли не сразу после снятия блокады Ленинграда, мы заторопились домой. Теперь я понимаю, что мама хотела узнать о судьбе отца. Ей казалось, что в Ленинграде это будет сделать легче. Въезд в Ленинград был строго ограничен. Только благодаря тетке — сестре отца, которая работала начальником паспортного стола в милиции города Павловска, нам удалось прописаться. Некоторое время жили у нее. Затем мама устроилась на работу в Ремстройконтору. Контора занималась разборкой разрушенных, сгоревших и разбомбленных домов. Благодаря этой работе, мама получила комнату в полуразрушенном доме. Могла выбрать и комнату побольше, и даже отдельную квартиру. Но это было связано с ее ремонтом и оплатой. Поэтому комната оказалась одной и небольшого размера.

Каждый день мама возвращалась с работы с бревном на плече. Мы с братом его распиливали. Потом нам, как семье погибшего красноармейца, присылали для пилки и колки дров пленных немцев. Чтобы их кто-то  конвоировал, я не помню. Это были безобидные с виду долговязые парни, или взрослые мужики, как нам казалось тогда, которые во время коротких перекуров охотно показывали нам семейные фотографии, тыча пальцами в изображенных на них жен и детей. Говорили, что немецкие военнопленные жили недалеко от Павловска, в Поповке. Мы действительно почти ежеутренне, отправляясь в школу, видели их, охраняемые солдатами, колонны. Немцы шли на работу. Какие чувства мы испытывали, глядя на них, я не помню.

Павловск летом 1944 года был в полном смысле слова пуст. Две-три сотни жителей, разрушенные дома, огромные воронки от бомб посреди улиц, валяющиеся повсюду металлические кровати. Почему-то запомнились именно они. Видимо потому, что деревянная мебель была разобрана на топку. От нашего старого дома ничего не осталось, и предметы первой необходимости были нами подобраны на улице. Интерьер наш был небогат. Кровать, дерматиновая кушетка, пара табуреток, канцелярский стол, представлявший собой фанерную столешницу на четырех тонких ножках. Особую ценность представлял одинокий выдвижной ящик, который вначале использовался для посуды, а затем был отдан нам с братом для школьных принадлежностей. Но главным украшением нашей комнаты был огромный полосатый матрасный чехол, наполненный сушеной картошкой. Ее мы привезли с Урала. Долгое время она нас буквально спасала. Ее размачивали для супа и для жарки, но мы любили ее грызть и в сухом виде. Это было, скажу я вам, настоящее лакомство. А еще нас спасали две козы – Зорька и Малютка, которые, уж не знаю как, тоже были привезены из Осинцева. В наши с братом детские обязанности входило каждый день отправлять их в стадо, что формировалось на другом конце Павловска, за Военным городком, а затем вечером встречать их домой.

Помню в один из слякотных темных осенних вечеров мы с братом, возвращаясь из хлебного магазина, потеряли продовольственные карточки. Дело усугублялось еще и тем, что это произошло в самом начале месяца и описать ужас, который мы увидели на лице мамы, до сих пор невозможно. Я это хорошо помню. Мы были подавлены. Но утром нашли в себе силы, ничего не говоря маме, еще раз пройти весь наш путь от магазина до дома в надежде отыскать потерю. И чудо случилось. Карточки мы нашли. И это был настоящий праздник. Помню, мама дала нам какие-то деньги, на которые разрешила купить на рынке сладости. Наша гордость была столь же неописуемой, как и вчерашний мамин ужас.

После Ремстройконторы мама сменила несколько профессий. Все они были связаны с физическим трудом. Ее личная жизнь так и не устроилась. Все свои силы она отдала работе и нашему воспитанию. Это не могло не сказаться на ее здоровье. Мама умерла в 1962 году, едва успев справить свое 50-летие. Ее имя сохранилось в имени моей племянницы.

У нас с братом растут шесть внуков. Три девочки и три мальчика. Наш род не пресекся. Мальчики передадут нашу фамилию будущим поколениям. Я уверен, что мой отец, находясь Там, об этом знает. В этом, мне кажется, и состоит главное значение Победы, 65-летие которой мы отмечаем.

Автор:   Наум Синдаловский
Теги:   биографияАлександр Синдаловский